Капитан Ульдемир. Властелин [сборник Литрес] - Владимир Дмитриевич Михайлов

гематому в области левого виска, с небольшой, но достаточно заметной ссадиной в центре. Это довольно простое дело – для тех, кто обучен, все зависит от того, насколько вы владеете своим организмом – или просто состоите при нем. Я почти всю жизнь состоял при своем капризном организме – пока Мастер не заставил меня взять свое тело в свои руки.

Через несколько минут синяк уже красовался на выбранном для него месте. Он был не то что совсем как настоящий – он и был настоящим, и любой врач не сказал бы ничего иного. Потом я разыграл все как по нотам: размялся, сделал хорошее сальто, а второе неудачное и упал, как мне и полагалось. Теперь оставалось главное: умереть.

Для этого прежде всего нужно было отвлечься от всего, что не имело прямого отношения к делу, и сосредоточиться. Умереть – хотя бы временно – дело серьезное. Не меняя позы, я закрыл глаза, приводя себя в нужное состояние. Когда почувствовал, что оно достигнуто, начал запасаться воздухом. Это вовсе не значит – раздуть легкие до предела: там его все равно хватит не более чем на несколько минут, а мне нужно было набрать воздуха на два часа – предел моих возможностей. Для этого нужно растворить как можно больше воздуха в крови, а также зарядить им многие составные части организма – те, какие обычно в этом процессе не участвуют не потому, что не могут, а по той причине, что никто от них этого не требует. Делать это нужно с большой осторожностью, чтобы не нанести большего вреда, чем получить пользы. Я действовал тем осторожнее потому, что практика моя была ничтожной: на Ферме я умирал всего два раза – там решили, что с меня хватит, они, вернее всего, полагали, что на практике это умение вряд ли мне пригодится. Но вот – понадобилось…

Когда я понял, что воздуха во мне не меньше, чем в баллонах акваланга (хотя и не под тем давлением), пришло время перейти к главной части действия. И тут я вдруг понял, что боюсь. Просто боюсь. Мало ли что я делал там, на Ферме: там рядом были инструкторы, во все глаза наблюдавшие за мной и в любой момент готовые помочь: они-то знали, что происходящее со мной является процессом обратимым. А те, кто найдет меня здесь, будут уверены в противоположном и не только не постараются мне помочь, но, напротив, еще сделают что-нибудь такое, после чего не останется сомнений в моей смерти не только у других, но и у меня самого. Да и вообще – в одиночку умирать как-то намного тоскливее, чем на людях…

Но другого выхода я сейчас не видел. И в конце концов справился со страхом, усердно нашептывавшим мне, что сидеть здесь вовсе не так уж плохо и можно терпеть еще неопределенно долгое количество времени. В конце концов, не мой это был мир, не мои проблемы тут решались, моя планета находилась далеко, и там у нас хватало своих вопросов. Страх порой находит очень убедительные аргументы. И поскольку добром его утихомирить оказалось невозможно, я грубо приказал ему заткнуться; от некоторой растерянности он умолк, а я тем временем решился и остановил сердце – в точности так, как меня учили. В конце концов, мне не впервые было умирать. Когда это случилось в первый раз, я очнулся в далеком будущем и полетел к звездам. Где-то я очнусь сейчас?.. Во второй раз меня разнесло в мелкие дребезги; интересно, не придется ли мне на этот раз собирать себя по кусочкам?

Вот такие веселые мысли посетили меня, пока угасало сознание и я более не мог его регулировать.

Потом я оказался в стороне и наверху – кажется, под самым потолком. С интересом полюбовался на мое тело, лежавшее внизу у стола в очень неудобной позе, и порадовался тому, что оно сейчас ничего не ощущает. Тело было ничего, вполне приличное, стыдиться его особо не приходилось. Только уж очень безжизненное какое-то. Мне стало обидно, что вот оно лежит, а никому и в голову не приходит поинтересоваться – как там тело заключенного Советника Жемчужины Власти – в порядке ли оно, не промахнулось ли оно, делая очередное сальто, не ударилось ли виском об угол стола… Нет, какие-то уж очень равнодушные, бесчувственные люди в Жилище Власти на планете Ассарт…

Однако вскоре мне пришлось изменить свое мнение о них. Сразу после того, как мне – бывшему мне – принесли обед. Интересно было смотреть, как страж совершенно спокойно вошел в камеру, неся поднос со всякими вкусными вещами (но мне почему-то совершенно не хотелось есть), увидел лежащее тело, вздрогнул, подбежал к столу почему-то на цыпочках, словно я спал, освободился от подноса и наклонился ко мне. Он сделал все, что полагается в таких случаях. Поискал пульс на руке и на шее; поднял веко и заглянул мне в глаз – не мне, конечно, моему телу. Наконец из какого-то из своих многочисленных карманов вытащил зеркальце («Франт, – подумал я, – еще зеркальце с собой таскает!» Но стражник был молодым парнем – почему бы ему и не думать о своей внешности?) и поднес его к моему лицу – к губам, к носу. Тело не дышало; не для того я с ним столько работал. Стражник снова взял тело за руку – на этот раз с какой-то опаской, как хрупкую и неприятную на ощупь вещь. Я подумал, что уже можно почувствовать, что температура значительно упала, немного времени осталось и до окоченения. Парень, видимо, убедился в том, что тело больше не живет. И опрометью кинулся в коридор, даже не подумав запереть за собою дверь. Да и зачем, если разобраться?

Прошло еще немного времени – и в мою камеру набилось столько всякого народа, что трудно было понять, как они все там умещаются. Среди них были стражники, какие-то чиновники и, самое малое, два врача.

Некоторое время они мудрили над моими бренными останками, хотя не знаю, что там было раздумывать и пробовать. Но наконец пришли к единогласному выводу, что я мертв. Спросили бы меня – я бы сразу сказал им то же самое, и не пришлось бы терять столько времени. А время – не знаю, как им, а мне было дорого. Потому что прошло уже – я чувствовал это совершенно точно – никак не менее сорока пяти минут с момента моей смерти. Следовательно, я располагал еще лишь часом с четвертью – после чего пришлось бы либо оживать, либо умирать всерьез и надолго (не скажу «навсегда», потому что навсегда не умирают; надолго – да, это возможно). Я надеялся, что за